?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
ПЕСНИ О РОДИНЕ (первая)
smoliarm
Дмитрий Быков: Сыновнее

И вот на день-рожденье Осино
я думаю (прямая связь):
что делать, чтобы ты не бросила,
не прокляла, не отреклась?
Что делать, чтоб тебе понравиться
и не погибнуть в тот же час,
как только у тебя появится
резон избавиться от нас?
Чуть кто-нибудь по воле случая
попался в плен, ведя бои, —
ты сразу скажешь: я, могучая, —
не я, и дети не мои.
Они наймиты, а не воины,
признало даже Би-би-си,
они давно уже уволены,
не веришь мне — жену спроси…

         В частях их нет,
         из списков вылетели...
         Пойди пойми, что все не зря!
         Каныгин к ним допущен, видите ли,
         а дипломатам что, нельзя?
         Видать, нельзя. Российской душеньке
         враждебна милость искони.
         Они теперь уже не ГРУшники —
         уже двурушники они!

И то сказать, любые пленные —
позор. Их совесть нечиста.
Они, предатели презренные,
не стоят Красного Креста.
Не обладают честным именем,
не видят нашей правоты…
Хоть застрелились бы, как минимум,
а то ведь выжили, скоты!

И эти все, колонна пятая, —
жалеть не стоит ни о ком:
стишки в Америке печатая,
«Свободу» слушая тайком, —
вы сами Родину подставили,
законы общества поправ;
вы вне закона — но не сами ли
себя лишили общих прав,
травя генсека-паралитика
и осмеяв рабочий класс?!
Нет правды, есть геополитика.
Кто не за нас, тот против нас.
Здесь так бывало пересолено,
таких поперли за кордон,
что на Гуриева и Сонина
мы просто харкнули, пардон.
Кто говорит о вырождении?
Мы не хотим иной судьбы:
у нас красавицы и гении
всегда родятся, как грибы.

         Не жаль Аксенова и Бродского, —
         и так успеют на скрижаль! —
         а жаль уродского и скотского,
         убогого, тупого жаль,
         жаль неумелого, натужного,
         в котором все не по уму, —
         нигде решительно не нужного
         и преданного потому.

Мать непреклонная, суровая,
неутомимая в пальбе, —
полтинник скоро мне, и снова я
не знаю, как служить тебе.
Все эти выбоины, надолбы,
чесотка, ябеды, нужда…
Тебе стихи мои не надобны,
тебе любовь моя чужда,
ты от вернейших отрекаешься
(вернейший дважды обречен),
и спотыкаешься, и каешься,
и не меняешься ни в чем!
Ведь вот, потеряны, уронены,
птенцы большой твоей семьи:
тебе бы сделать их героями,
а ты уперлась: не мои!
И сколько сотен, сколько дюжин-то
сбежало в чуждые края —
но кто тебе, признайся, нужен-то?
Кто честь и гвардия твоя?
Посмотришь на портреты стертые,
на ворох сброшенной листвы…
Ужель любезны только мертвые —
да те, что заживо мертвы?
          И покорит тебя, пригожую,
         не тот, кто у людей в чести,
         а этот вот, с паскудной рожею,
         успевший первым донести.