smoliarm (smoliarm) wrote,
smoliarm
smoliarm

Categories:

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ (объяснительная записка)




Уроки литературы в школе я не любил страшно.
Тут, конечно, можно было бы сослаться на метод социалистического реализма, на идеологическую затюканность школьной программы, и вообще – валить всё на Фадеева с Серафимовичем, как на мёртвых. И это, в общем-то, было бы отчасти правдой – но лишь отчасти. Потому что, помимо упомянутых объективных причин, была ещё и субъективная.


В конце восьмого класса я притащил подряд четыре трояка по литературе. Наша учительница литературы, Кира Ивановна, тогда решила, что я все сочинения списываю у своей соседки по парте, Люси Листенгурт. Что было совершеннейшей неправдой. Просто Люська, когда писала сочинения, то забывала обо всём на свете и начинала слегка кивать головой – в такт записываемым мыслям. И хвостик у неё на затылке как-то так забавно трепыхался, меня это почему-то очень отвлекало. Так что на хвостик я смотрел, а не в тетрадку! И ничего я у неё не списывал. А чего списывать – варианты же разные! Ну судите сами – если Люська пишет про то, как отражено тяжёлое положение народных масс в "Капитанской дочке", а мне достался сравнительный анализ женских образов в "Метели" и в "Барышне-крестьянке" – ну чего тут списывать? Это ж только такая дурында, как наша Кира, могла заподозрить.
Но, так или иначе, а тройки в дневнике стояли, и мама моя забеспокоилась. Как это мальчик из интеллигентной семьи может получать тройки по литературе – у неё это просто в голове не укладывалось. А объективные предпосылки её совершенно не интересовали. Она приняла меры: записала меня в юношеский зал библиотеки Ленина, составила список книг на лето и ещё – раздобыла где-то методическое пособие по литературе для учителей девятого класса и заставила меня летом его проштудировать. Вот эта последняя мера оказалось совершенно лишней.
На первом же уроке литературы в сентябре выяснилось, что Кира наша обладает феноменальной памятью. Нет, правда – её можно было в цирке показывать! Она отбарабанила наизусть из этой методички целую главу – не абзац, не страницу, а именно главу – не пропустив ни запятой!
Открытием я сразу же поделился с Люськой, – ну, на мой взгляд, это была ценная информация, которую можно было использовать для организации какой-нибудь весёлой пакости. Но Люся как-то странно посмотрела на меня, вздохнула и сказала: "Миша, когда ты повзрослеешь?" И объяснила мне, что, по сути, Кира – просто несчастная баба. Больше всего на свете она ненавидит детей и литературу. Дети её раздражают своими соплями, вознёй и писком. Чем её раздражает литература – лично она, Люська, этого не понимает, но не о ней речь. А речь о том, что Кира влипла на всю жизнь – с этой постылой, нелюбимой работой. Ну, так что ж, её теперь за это – калёным железом, что ли? Да, ко всему прочему, у Киры ещё характер отвратительный – так он не всегда был такой. Он у неё испортился – от общей неустроенности личной жизни. Ведь не маленький уже, должен сам такие простые вещи понимать! Надо работать над собой, надо воспитывать в себе доброту, надо учиться прощать людям их маленькие слабости. Это очень важно, Миша, для формирования личности. (Очень смешно. Я бы на твоём месте просто упала. От смеха.)
Ещё у Люськи возникло впечатление, что я хочу Кире отомстить – это что, за те несчастные тройки? Полученные ещё в восьмом классе? Но она очень надеется, что это не так. Это было бы совсем не по-мужски – сводить мелочные счёты с бедной женщиной, которую надо просто пожалеть.
И надо вам сказать, что всё это была чистая правда. Вот абсолютно всё – от мелочных счётов до личной неустроенности. Остаётся только удивляться, какой взрослой в свои пятнадцать лет была Люська, и каким балбесом – в те же пятнадцать лет – был я.
Но потом произошло вот что.
Кира Ивановна, которая, конечно, заметила наш с Люськой разговор, но понятия не имела, о чём именно там шла речь – так вот, Кира после урока велела Люське остаться. И, в свою очередь, тоже провела с ней воспитательно-профилактическую беседу. О нравственном облике современной молодой девушки это в целом, и в частности – о Люськиных заигрываниях на уроке литературы с некоторыми мальчиками. И ещё – о длине Люськиной юбки.
Очень смешно. А это была дикая несправедливость! Да Люськина юбка была не самая короткая в классе! Ноги у неё были самые длинные, это да. Но тут-то она ж не виновата! Да многие девки у нас в классе тогда вообще носили не "мини", а то, что называлось "до ног". Так по сравнению с ними Люськина юбка была почти "миди".
Но, тем не менее, в результате воспитательной беседы в дневнике у Людмилы появилась замечание – предложение родителям обратить внимание на тот тревожный факт, что их дочь явилась в школу в неприлично оголённом виде.
На уроке геометрии Люська толкнула меня локтём и сказала: "Химик, где там эта твоя методичка? Дай полистать". К вопросам формирования личности мы больше не возвращались. А на большой перемене мы с ней вместе разработали хитрый план – план карательной операции под кодовым названием "Эхо". Надо было спрятать методическое пособие на коленях под партой и считывать текст одновременно с Кирой – вслух, но тихонько, – так, чтобы класс слышал, а сама Кира – нет. Тут главное – точно попадать с ней в такт, и тогда она не услышит "эхо" за своим собственным голосом.
После уроков мы остались в кабинете географии, заперли дверь шваброй, и Люська, своим ровным почерком круглой отличницы, в десять минут переписала следующую главу из методического пособия, и началась репетиция – она с листка в голос читала за Киру, а я по книжке бубнил за "эхо". Уже через полчаса выяснилось, что план наш, столь изящно-простой в теории, – на практике трудно осуществим. Мне ни разу не удалось продержаться дольше минуты, не сбившись с такта. То есть, иными словами, план наш требовал тщательных и, главное, систематических тренировок.
Наши с Люськой систематические запирания после уроков в кабинете географии вскоре были в классе замечены и вызвали нездоровый интерес. Что грозило преждевременной оглаской – и срывом всего мероприятия. Люська предложила тренироваться у меня дома. Я, вообще-то, возражал. Потому, что для этого надо было что-то соврать моей маме. А весь мой жизненный опыт – в этом аспекте, кстати, уже довольно широкий – убедительно показывал, что маму обмануть невозможно. Ну, разве что очень ненадолго, зато потом будет очень плохо. Но Люська сказала, чтоб я не трепыхался, это она берёт на себя. От меня требуется только одно – убрать все химические стаканы и колбы с подоконника в моей комнате – к чертовой бабушке на дальнюю полку антресолей, и тогда она спокойно с моей мамой обо всем договорится. Честно говоря, я совершенно не понимал, какая тут связь, но я уже знал, что Люську надо слушаться, причём лучше всего – не задавая глупых вопросов. И действительно, у неё всё получилось. Репетиции были перенесены ко мне домой – под видом занятий литературой. И нам уже никто не мешал. Наоборот, во время этих "занятий" все у нас дома ходили на цыпочках, а бедная моя мама была просто счастлива: ребёнок, наконец, оставил эту ужасную химию, от которой вонь и копоть по всей квартире. И кошмары у матери по ночам – что она возвращается с работы, а вокруг дома стоят шесть пожарных машин. И одна "Скорая". Бросил-таки, наконец, эту несчастную химию – Люсеньке спасибо! Занимается теперь литературой, а главное – вместе с такой милой и воспитанной девочкой.
Тренировались мы две недели, и не зря – премьера нашего "эха" прошла как по маслу. Кира, конечно, сразу почуяла неладное – в классе поминутно раздавались хихиканье и смех. Но определить суть и источник хулиганства она никак не могла. Она выгнала двух самых смешливых оболтусов вон – не помогло. Она повысила голос – стало ещё хуже (потому что эхо, соответственно, стало громче). Потом Кира, правда, почувствовала эпицентр и отсадила меня на первую парту, но и это не промогло. Потому что включилась Люська. Причём ей даже не понадобилась книжка, за две недели тренировок она выучила главу не хуже самой Киры. Так что эхо продолжало звучать, класс веселился вовсю, а я сидел на первой парте и смотрел на Киру честными печальными глазами.
Чего вы смеётесь – меня Люська научила, специально, на всякий случай. И у меня очень хорошо получалось. Ну, неплохо. Вобщем, Люська сказала – сойдёт.
Успех был полный, и поступили многочисленные заявки на бис. Но Люська отказалась сама и мне запретила, и даже методичку отобрала. Настоящий художник никогда не повторяется, заявила она, это во-первых. Во-вторых, Кира, если поймает шутника, сделает из него форшмак с перцем. А живая шавка лучше дохлого льва, – это в-третьих.
Так что повторный бенефис не состоялся. Но шило в мешке утаить не удалось. Всё раскрылось во второй четверти, когда проходили Островского, "Грозу". Задано было выучить наизусть монолог Катерины над обрывом. Такие задания я ненавидел хуже всего. Мало того, что это была тупая зубрёжка, так Кира ещё требовала читать с выражением, то есть – с завываниями, придыханиями и драматическими паузами, – к чему я был органически неспособен. А мастером художественного чтения у Киры считалась Любка Капишникова. И в тот день монолог Катерины над обрывом читала именно она.
Островского я не любил. Любку Капишникову – ябеду и воображалу – тем более. И когда Любка дошла до самой патетической части монолога:
– Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки как крылья, взмахнула бы ими, и полетела, полетела...
Ну, я не знаю, чего меня за язык дернуло...  Голова тут участия не принимала – это так... Между прочим, Кира потом заявила, что я заорал как ненормальный – это неправда. Ничего я не заорал – сказал. Ну, громким голосом, на весь класс...
В общем, как Любка "полетела, полетела", и руками взмахнула, – я сказал:
– Ка-арр, кар-р-р!!
Вот, вот. У нас в классе тогда тоже все засмеялись, только громче. Нет, правда, даже Люська прыснула. Потом, правда, сразу сказала: "Идиот, что ты наделал!"
Реакцию Киры Ивановны я описывать не буду. Отмечу только, что карканье моё впоследствии было квалифицировано как "злонамеренное глумление над классиком". Но самое главное, Любка Капишникова, разозлившись на меня, наябедничала всё Кире про историю с "эхом". Ну, а потом был форшмак.
После педсовета Кира отвела меня в кабинет литературы и там сообщила, что это всё были ещё только цветочки, до конца школы осталось ещё полтора года, и пообещала устроить мне весёлую жизнь. Обещание своё она сдержала. И мне, собственно, грех жаловаться, сам я себе эту весёлую жизнь – накаркал.
Чего вы смеётесь? Люська, между прочим, тоже так считала. То есть, это она и сказала – что я, мол, сам дурак, сам себе всё накаркал, и никто меня жалеть не собирается, а она – в первую очередь. И чтоб не ходил с унылым видом и не строил печальные глазки – поскольку она сама меня научила, то они на неё совершенно не действуют. Правда, дальнейшие события показали, что это немножко не так, но это уже совсем другая история.
Tags: Про Люську
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments